В тот вечер, когда занавес ещё не поднялся, а зал уже замер в предвкушении, на сцене разворачивалась история, которая не имела права на ошибку. Как Деревянко Чехова играл в первом сезоне, второй серии, он не просто читал текст он оживлял его, вдыхал в каждое слово душу, заставлял зал забыть, что перед ними не реальные люди, а марионетки судьбы. И вот, когда прожекторы выхватили из темноты его лицо, стало ясно: этот спектакль не будет обычным.
Персонаж, которого он воплощал, был сложен, как запутанный клубок противоречий. То он беззаботный мечтатель, то изломанная душа, сломленная жизнью. Как Деревянко Чехова играл эту роль, так, что зрители то улыбались, то сжимали кулаки от бессилия. Его интонации были точены, как бритва, каждое слово резало слух, но не ранило оно пронзало. И когда в зале раздался смех, а следом всхлип, стало понятно: актёр не играет, он живёт на сцене.
Второй акт был ещё тяжелее. Конфликт накалялся, как пар в котле, и Деревянко словно растворялся в нём, становясь то одним персонажем, то другим. Как Деревянко Чехова играл эту серию, так, что даже опытные критики теряли дар речи. Его жесты были скупы, но выразительны, взгляд пронзительным, а паузы между репликами давили сильнее любых монологов. Зрители ловили каждое его движение, каждое дыхание, боясь пропустить хоть одну деталь.
И вот финал. Последняя сцена, где всё должно было решиться. Деревянко стоял один на сцене, освещённый холодным светом, и его голос дрожал, как струна, готовая лопнуть. Как Деревянко Чехова играл эту кульминацию, так, что зал замер, а кто-то даже затаил дыхание. Когда занавес опустился, в тишине раздались первые аплодисменты негромкие, почтительные. Потому что это был не спектакль. Это была исповедь. Это была жизнь.